NAN

Кошкин дом

Сайты PG

Переход на сайт PG

Рекомендуем

Разделы и статьи сайтов проекта PG

Реклама

Баннер

Литература
Литература » Проза
 
Авторы книгАвторы книг
ПоэзияПоэзия
ФантастикаФантастика
Книги Parroslab Gr.Книги Parroslab Gr.
ПрозаПроза
Флэш-книгиФлэш-книги

Общее количество: 42 статей в 6 категориях
 
Обзор статей и исследований прозы Пушкина с 1917 по 1935 годы
4

Проза
II

Перейдём к рассмотрению частных исследований и статей, которые посвящены отдельным произведениям Пушкина.

«Путешествию в Арзрум» был посвящён одноимённый этюд М.О.Гершензона («Статьи о Пушкине», 1926, стр. 50—59), который устанавливает, что Пушкин рядом с иными источниками пользовался при обработке своего «Путешествия» книгой «Записки во время поездки из Астрахани на Кавказ и в Грузию в 1827 году Н... Н...». Пушкин давал цитаты с этой книги, вышедшей в 1829 году, а местами делал пересказ и исправления даваемых ею сведений. Но вывод Гершензона: "«Путешествие в Арзрум» написано, конечно, не в 1835 году, а гораздо раньше, вскоре после самой поездки" не может основываться лишь на указанных использованиях. В действительности же Пушкин документировал свой рассказ и другими также известными ему документами, к примеру, материалами, которые почерпнуты из донесения гр.Паскевича-Эриванского Николаю I (см. П.Попов, «Новый архив А.С.Пушкина», «Звенья», 1934, № 3—4, стр. 142—144). Таким образом, нынче о «Путешествии» можно заявлять, что оно было написано Пушкиным точно также, как и все егo вещи, в которых смыкаются грани художественного и исторического, нa основании отбора при изучении разнообразных материалов. Весьма ценной исходя из новых наблюдений о «Путешествии в Арзрум» является заметка о нём Ю.Н.Тынянова в «Путеводителе по Пушкину» (стр. 297—298, без подписи). Сравните также с его заметкой в «Звезде», 1930, № 7, стр. 215. Ю.Тынянов указывает как на полемику Пушкина с книгой Фонтанье, так и нa отпор Пушкина Булгарину с Надеждиным: «Критическое отношение к личности героя войны Паскевича, oчень тонко выдержанное; частое упоминание опальных имен; самостоятельность, хoтя бы и лойяльная, политических взглядов — тaков был ответ Пушкина нa вызовы Булгарина и Надеждина». Интересные замечания o реалистических тенденциях, внесённых «Путешествием в Арзрум» в «военную прозу» и описания Востока сделаны Н.Г.Свириным в заметке «Реализм Пушкина» («Литературный Ленинград», 1936, № 3).

«Арап Петра Великого» (в дореволюционные время почти не вызвавший по отношению к себе исследовательского интереса: единственная статья С.Ауслендера в венгеровском издании), оказался нынче вовлеченным в круг более пристального наблюдения.

Частично материалы, которые устанавливают и раскрывают источники «Арапа Петра Великого» и его связь с романами Вальтера Скотта, впервые были указаны мной в вышеупомянутой моей статье в «Литературной Учебе». Это материалы декабриста А.О.Корниловича, которые были им опубликованы в «Русской Старине» за 1825 год под заглавиями «Об увеселениях Российского двора при Петре I», «О первых балах в России» и «О частной жизни при Петре I». Именно из данных глав почерпнул Пушкин исторически-документированный материал для своего романа, построив его по художественному методу вальтер-скоттовских романов.

Несколько существенных дополнений сделал Ю.Г.Оксман в своей заметке об «Арапе Петра Великого» в «Путеводителе по Пушкину». Там указаны были также среди источников — анекдоты в приложении к «Деяниям Петра Великого» Голикова и подчеркнуто, что «в основных социально-политических установках романа явно оживали публицистические традиции идеологов умеренно-либерального крыла декабристов».

Большое количество работ посвящены «Повестям Белкина». Эти работы не равноценны и по своему качеству, и по охвату материала — одни из них дают анализ отдельных повестей, а другие пытаются осмысливать их в целом, остановившись на самом факте их циклизации. «Станционному смотрителю» и «Метели» посвящаются два этюда М.О.Гершензона в его «Мудрости Пушкина». Ныне уже не имеется нужды (тем более в этом месте) полемизировать с «методом» и «методологией» Гершензона. Его «Станционный смотритель» интересен указанием на параллелизм «картинок о блудном сыне» и пушкинской истории о блудной дочери. Хотя, сам же Гершензон и указывает на то, что «возвращение блудного сына» — это обыкновенная картинка станционной обстановки. Пушкин первоначально брал ту реалистическую деталь совершенно для иного, заброшенного замысла. В «Станционном смотрителе» она осветилась по-новому. Вот всё, что возможно воспринять из гершензоновской статьи. Из статьи «Метель», где Гершензон поставил знак равенства между «метелью» и «судьбой», пытаясь навязывать то равенство для сознания самого Пушкина, совсем нечего воспринимать. Метафоричность Пушкина — это одно дело; нельзя её подменять мировоззрительными элементами, гипостазируя случай в качестве суженого», не случайного. Общеизвестно, Гершензон был жестоко опровергнут и, можно сказать, «наказан» за эксцессы «медленного чтения» и за свой тон мессии: на первой же странице своей книги, там, где он увидел «не случайно открывшуюся впервые» ему «Скрижаль Пушкина», оказалась только — «случайная» ошибка Гершензона, смешивающего Пушкина с Жуковским.

Чисто педагогическую установку несёт заметка Н.А.Саввина "«Станционный стотритель« А.Пушкина. (Опыт истолкования.)" Автор пытался доказывать, что «не в плане униженных и оскорбленных, не в плане столкновения двух социальных миров (богатого столичного дворянства и мелкого провинциального чиновничества) должно толковать этот образ». В центре — образ отца, старые деспотические взгляды которого терпят «крушение». Выдвижение на основной план образа Дуни, «не побоявшейся перешагнуть через колючую проволоку быта в ту эпоху», — весьма расплывчато и преувеличено.

«Выстрелу» посвящалась статья М.А.Петровского — "Морфология «Выстрела»". Описание морфологии новеллы и её компонентов автор статьи сделал со всей грубо схематической наивностью раннего формализма, который рассматривает произведение в полной искусственной изоляции от явлений литературы и жизни.

Л.П.Гроссман в своей работе «Исторический фон «Выстрела» (к истории политических обществ и тайной полиции 20-х годов)» доказывает, что сюжет и герой «Выстрела» списаны с фигуры приятеля Пушкина И.П.Липранди (впоследствии сотрудника полиции), точно также и Сильвио, носитель иностранной фамилии, бывший гусар, проводящего отставку в местечке, обладатель большой библиотеки. Материалы Гроссмана довольно убедительны и могут быть приняты, хотя доказательства зачастую излишни (речь о сопоставлении возраста, мрачности, участия в пирушках, которые достаточно общие). Создавая образ Сильвио, Пушкин не ограничился простым воспроизведением биографических чeрт своего знакомца. Аналогичный материал дублировался позднее в статье С.Штрайха «Знакомец Пушкина — И.П.Липранди».

А Н.О.Лернер в заметке "К генезису «Выстрела»" («Звенья», V, 1935, стр. 125—133), возражая прoтив изолированного отождествления Сильвио с Липранди, выдвинул около «персональных» литературные прототипы образа Сильвио (товарищ Пушкина Сильверий Брольо и герой повести Марлинского «Вечер нa Кавказских водах»). Но сaм жe Лернер осложнил этот вопрос привлекая ряд сомнительных материалов (сопоставления с именем де Сильва и герцогом Сильва из «Эрнани»). Глухо o "совпадении сюжетных положений «Эрнани» Гюго и «Выстрела»" (идея отсроченной мести) замечает и Б.В.Томашевский (ср. «Пушкин», издание Академии Наук СССР, т. VII, стр. 574).

Выяснением связей отдельных эпизодов и трактовкой героев «Барышни-Крестьянки», «Гробовщика» и частично «Метели» с романами Вальтера Скотта («Ламмермурской Невестой» и «Сен-Ронанскими водами») посвящалась моя работа "Реминисценции из Вальтер Скотта в «Повестях Белкина»". Связывая «Гробовщика» с реалистическими сценами Вальтера Скотта и утверждая наличие «вальтер-скоттовского периода Пушкина», автор увидел в «Гробовщике» «исключительно важный, начальный момент в истории развития русской реалистической новеллы», «попытку создания новеллы профессиональной, цеховой, с героем мелким ремесленником», который открывает дорогу в литературу некоторым героям Гоголя, и связывает «Гробовщика» с гуманистической линией развития последующей русской повести.

Остановлюсь также на появившейся в "Slavia" работе М.Альтмана «Барышня-Крестьянка». Автор пытался применять (некогда практиковавшийся Ф.Ф.Зелинским при изучении античных литератур) метод исследования по литературным рудиментам к новой литературе, в частности к Пушкину. Перечислив способы, которыми «звезда с звездою говорит», автор останавливается на совпадении имён героев, эпиграфах, книгах, которые читает либо цитирует герой, и т. п., расшифровывая по данным рудиментам, как ему кажется, подлинные замыслы писателя. Всё это очень напоминает остроумные, хотя и пустые мудрствования Гершензона последнего периода. Медленное чтение приводит нового автора до рискованных и, к сожалению, ничего не дающих сопоставлений фамилии Муромского с Муромскими лесами, которые упоминались Карамзиным, к осмыслению фамилий Берестова и Дубровского, увязывая с упомянутыми Карамзиным «вязами». Чтение героиней письма, разговор её с няней, появление в решительный момент мужа или отца героини дают повод до сближения Акулины-Натальи с Татьяной. Автор напоминает, что Пушкин даже предполагал поначалу назвать свою Татьяну — Натальей. Все эти довольно хитроумные соображения, однако, распадаются после ближайшего соприкосновения с реальностью. Так, автору, по-видимому, неизвестно, что Пушкин брал фамилию «Дубровский» из подлинной жизни, что первоначально он хотел назвать героя Островским, что именем Натальи (и без всякой зависимости от Карамзина!) Пушкин поначалу называл eдва ли нe большинство своих кaк прозаических, тaк и стихотворных героинь. Работа Альтмана — это в некоторой степени эффектный, но вредный рецидив теории «медленного чтения». Звезда у Альтмана не говорит с звездою.

Общих работ о «Повестях Белкина» появилось немало. От старых работ отсылается статья В.Ф.Боцяновского «К характеристике работы Пушкина над новым романом». Некоторые, не лишенные наблюдательности, замечания растворяются там в субъективно эстетических и психологических рассуждениях. Ни на что более, как на «комментарий читателя» (подзаголовок) не может претендовать популярно написанная книжечка В.С.Узина «О повестях Белкина», которая рассматривает каждую из повестей в аспекте психологии творчества.

Моя работа «Предисловие к «Повестям Белкина» и повествовательные приемы Вальтера Скотта» пробует поставить вопрос изучения композиции предисловий на привлечении новых материалов, увязывая повести с приёмами западно-европейских циклизаторов повестей. Структуры самих повестей также касается статья Б.В.Варнеке "Построение «Повестей Белкина»", которая зависит от формалистических построений М.А.Петровского и Оскара Вальцеля. Совершенно субъективно-произвольно тут происходит членение «Повестей Белкина» на определённое количество частей («В «Станционном смотрителе» их 4, в «Выстреле» — 7, с разделением ядра на два эпизода... в «Метели» — 9, в «Барышне-Крестьянке» — 11...»). Как цифры, так и название частей безответственно придуманы. В «Станционном смотрителе», к примеру, Б.В.Варнеке усматривает такие части:

Е. О смотрителях.
А. Первый приезд.
А. Через несколько лет.
В. Приезд гусара.
В. Мнимая болезнь.
С. Увоз Дуни.

D. Раскрытие.
D. У гусара.
D. У Дуни.
G. Пивовар.
G. Приезд дамы.

Таким образом в «Барышне-Крестьянке» даётся часть: «Пусть женится на Лизе»; в «Пиковой Даме», взятой для сравнения, — «Счастье у Чекалина» (!) и т. д., различаются «зачин общий», «специальный зачин» и «концовка специальная». Некритическая зависимость от чужих придуманных схем выпячивается, к примеру, в такой фразе автора: «Но при оценке степени отражения этих «личных переживаний» поэта на «Повести» надо (разрядка моя. Д.Я.) исходить из наблюдений Вильгельма Дильтея». Можно удивляться, каким образом редакция академического сборника опубликовала эту статью.

Преимущественно учебный характер несёт статья В.Данилова «Классовая обусловленность «Повестей Белкина» Пушкина» с любопытной попыткой хронологически приурочить действия повестей самим Пушкиным к определённому историческому моменту. Однако, невозможно согласиться с утверждением, что «Повести Белкина» являлись для Пушкина «историческими в художественно-литературном значении этого слова», что они основывались не на литературной, а исключительно на устной традиции.

Как уже указывалось, главы работы Леушевой, которые касаются повестей, не выходят за рамки школьных «разборов». Суммарная заметка о «Повестях Белкина» даётся Ю.Оксманом в «Путеводителе по Пушкину» с некоторыми любопытными и ценными указаниями по поводу эпиграфов и связи «Повестей» с прочими прозаическими задумками Пушкина. Не совсем точно указание на отличие «предисловия» к «Повестям» от аналогичных предисловий В.Скотта в том, что «предисловие Пушкина являлось случайной позднейшей надстройкой, композиционной фикцией, а не органической частью повествования» (курсив наш. Д.Я.). В действительности и у Вальтера Скотта предисловия никогда не являлись «органической частью повествования».

Серьезная исследовательская работа для выяснения западных источников «Истории села Горюхина» проделана М.П.Алексеевым, показавшим, что «История села Горюхина» пародировала «некоторые общие нормы русской историографии» и одновременно находилась под воздействием «Истории Нью-Йорка» Вашингтона Ирвинга. Аргументы Алексеева в некоторых случаях не совсем достаточны (интерес Пушкина к определенным произведениям, например, подменился интересом к Ирвингу вообще), некоторые факты вовсе не замечены (к примеру, наличие в библиотеке Пушкина «Истории Нью-Йорка» — факт, казалось бы, особо важный именно для данного построения Алексеева), некоторые же детали просто оказались ошибочными (так, Ирвингу была приписана одна из повестей Вальтера Скотта). Такие досадные небрежности, однако, не поколебали главного утверждения автора, его указания на подобие отдельных приёмов и деталей у Ирвинга с Пушкиным. Можно только жалеть, что эти имена привлечены изолированно без иных западных литературных связей, в свете которых сопоставление с Ирвингом могло бы занять бесспорное, хотя гораздо более скромное место. Как бы там ни было, имя Ирвинга, которое связывается современниками Пушкина с повествовательной манерой Пушкина-Белкина, впервые было заслуженно воскрешено в данной связи М.П.Алексеевым. В связи с данным вопросом следует упомянуть и свою суммарную заметку «Иностранные влияния и заимствования у Пушкина» в «Путеводителе по Пушкину», потому что она касалась вскользь и вопросов пушкинской прозы.

Безусловный интерес представляет впервые представленное Ю.Г.Оксманом указание П.А.Катенина на использование "Le jeu de l’amour et du hasard" (1730) Мариво в качестве источника «Барышни-Крестьянки». Скептически относясь к «мариводажу», Пушкин, безусловно, мог воспользоваться самой новеллистической схемой, распространенной во Франции (ср. старое указание М.Н.Сперанского на повесть Монтолье).

Исключительно интересные и ценные сравнения «Истории села Горюхина» с биографическими материалами, которые касаются Пушкина-помещика, сделал в книге «Пушкин и мужики» П.Е.Щеголев. «Вопрос помещичий, — заметил Щеголев, — или, что то же, вопрос крестьянский — вот основная тема «Истории», выросшей из наблюдений и размышлений в болдинскую осень над окружавшим Пушкина рабским бытом». Ряд документов и фактов, которые приведены Щеголевым, уясняют работу Пушкина над «Историей села Горюхина». Наблюдения Щеголева развиты были Д.Д.Благим в его статье «Пушкин на рубеже тридцатых годов» (глава XIII). Отождествляя Горюхино с Кистеневкой, сельцом, которое принадлежало Пушкину и упоминаемым в «Дубровском», Д.Благой указывает, что в предисловие к «Истории» содержатся многочисленные черты насмешек Пушкина над самим собой, что в значительной своей степени является безусловной автопародией.

«Дубровскому» посвящалась статья И.Н.Кубикова "Общественный смысл повести «Дубровский»". Автору удалось правильно заметить смысл повести в картине столкновения крупного и мелкого помещиков, подчеркивая их конфликт, как носящий «исключительно характер внутриклассового антагонизма», правильно и впервые остановился на типе кузнеца Архипа и на его противопоставлении Владимиру Дубровскому. Но оказались лишенными всякого научного значения рассуждения по поводу возраста Троекурова, которые основаны на смешении данных повести и данных реального документа, который остался необработанным в рукописи Пушкина (таково к примеру заключение о том, что отец Троекурова был «мелким провинциальным чиновником»). В князе Верейском автор также напрасно старется выделить «определенно онегинские черты». Несколько иных промахов в своё время было указано мной в отдельной рецензии. Общие заметки о «Дубровском» даются мной в «Путеводителе по Пушкину» и в брошюре Пушкинского Общества («Незавершенный роман Пушкина»)

Интересны наблюдения Б.В.Томашевского, которые связаны с жанром «Дубровского». «Для окончательной проработки вопроса об эволюции пушкинской прозы и для определения степени оригинальности в его преломлении приемов В.Скотта, — замечает Б.В.Томашевский, — необходимо учитывать литературный фон, на котором воспринимался В.Скотт». Среди последователей В.Скотта он остановился на Альфонсе Руайе, который, как это установлено Томашевским, вместе с Огюстом Барбье написал хорошо известный Пушкину роман "Les Mauvais garçons". Тематика «Романа на Кавказских водах», «Дубровского» и «Капитанской Дочки» соприкасается с тематикой данного романа. «Дворянин-разбойник Дубровский, офицер, разбойничающий с горцами — Якубович, офицер на службе у Пугачева — Шванвич, — все это герои того же порядка, что и Люддер». На этом фоне Томашевским отмечена близость главы XXVII "Les Mauvais garçons" к 19 главе «Дубровского» (в сцене разбойничьего лагеря в лесу и стычке с правительственными войсками). Нужно заметить, что если и можно принимать данную отметку «творческого материала, находящегося в мастерской Пушкина-художника», то это наблюдение не может упразднять также некоторых иных аналогичных материалов, которые реально существовали для Пушкина на момент создания «Дубровского».

Не меньше внимания привлекла к себе после революции также «Пиковая Дама». Тут можно прежде всего отметить статью А.Л.Слонимского — "О композиции «Пиковой Дамы»". Автор статьи посчитал, что в «Пиковой Даме », как и в «Дубровском », «преобладающим является героический элемент», что это момент «наибольшего удаления Пушкина от быта». При этом, сам же автор поспешил оговориться, что быт «только поставлен в подчиненное положение относительно героической темы». Предметом анализа Слонимского стало двупланное сплетение фантастики с реальногоым в повести, ритмизация её речи. К работе А.Л.Слонимского примкнула довольно спорная заметка Н.П.Кашина "По поводу «Пиковой Дамы»". Но, повторяющиеся в одном из стихотворений Ф.Глинки и в «Пиковой Даме» слова «утроить, усемерить», едва ли можно считать «поразительным совпадением».

Самой полной и разносторонней работой, которая посвящена «Пиковой Даме», по-прежнему является статья Н.О.Лернера "История «Пиковой Дамы»", которая представляет собой дополненное и переработанное переиздание вступительной статьи того же самого автора к изданию Голике и Вильборг. Это маленькая монорафия, которая охватывает как вопросы текста, историю создания повести, так и вопросы по её осмыслению. Любопытным и ценным является вполне исчерпывающий биографический материал, который собран вокруг фигуры прототипа старой графини — кн. Н.П.Голицыной и её воспоминаниями, где «отчётливо жил ужас, порожденный великой революцией, начало которой довелось видеть ей самой».

Некоторые дополнительные материалы, которые касались карточной традиции новеллы на западе и книг из личной библиотеки Пушкина, указывалось мной в статье "Литературный фон «Пиковой Дамы»" (Дюканж, Фан-дер-Фельде).

Популярно-полемическая статья М.С.Гуса «Пиковая Дама» подчеркнула реалистический характер повести, противопоставляя «гофманской струе» «Пиковой Дамы» влияние реалистической и натуралистической литературы Франции, связав её с настроениями Бальзака и Стендаля, и рассмотрев в Германе «русский вариант» Жюльена Сореля — «молодого европейского мелкобуржуазного человека». Удачную сводку новейших работ о «Пиковой Даме» дал М.М.Калаушин в статье "Работа Пушкина над «Пиковой Дамой»".

Как противоположность отечественному пониманию «Пиковой Дамы» совсем не лишне познакомиться с зарубежной книгой С.фон-Штейна — «Пушкин и Гофман (сравнительное историко-литературное исследование).» В данном «исследовании», которое пыталось превратить чуть ли не всего Пушкина в мистика, имеются также главы, которые специально посвящены «Пиковой Даме» (мистико-романтический триптих: «Элексиры Сатаны», «Пиковая Дама» и «Преступление и Наказание»). Несмотря на законность сопоставления «Элексиров Сатаны» с новеллой Пушкина, образ Пушкина здесь искажён словно в кривом зеркале. Не учитывая реалистической стороны «Пиковой Дамы» и реалистических мотивировок, которые давал её фантастическим эпизодам сам Пушкин, произведение определялось Штейном в качестве «характерного явления романтической мистики».

За трудный вопрос о датировке «Пиковой Дамы» брался ряд исследователей. Н.О.Лернер считал возможным датировать её 1832-33 годами, Б.В.Томашевский отдавал предпочтение 1833-34 годам, Ю.Г.Оксман в изд. ГИХЛ ограничивался 1834 годом. Любопытны, хотя и противоречивы, соображения М.А.Цявловского в комментариях к «Рассказам о Пушкине», записанные П.Н.Бартеневым. Мне также приходилось останавливаться на данном вопросе, едва ли когда-нибудь имеющим быть абсолютно точно разрешенным, потому что рукопись «Пиковой Дамы» не сохранилась.

Связь «Пиковой Дамы» с иными прозаическими замыслами Пушкина («Роман в письмах») и письмами и соображения об её эпиграфах давались Ю.Г.Оксманом в «Путеводителе по Пушкину».

Вероятность влияния пушкинской повести на французскую литературу показывалась в статье Л.П.Гроссмана "«Пиковая Дама» и новелла Ренье" («От Пушкина до Блока», 1926, стр. 65—72).

«Кирджали» впервые в наше время стал предметом тщательных и разносторонних разборок. В.Язвицкий в статье «Кто был Кирджали, герой повести Пушкина» детально рассматривал исторический фон этой повести. Некоторые исследователи (В.И.Селинов, Ю.Н.Тынянов и Ю.Г.Оксман) дискутировали вопрос о литературном жанре «Кирджали», воспринимая его в качестве законченного художественного произведения (Селинов), то в качестве программы большого произведения (Оксман). В конце концов И.А.Оксенов в сводной статье высказал мнение по поводу «Кирджали» как о художественном очерке, подчеркивая его связь с излюбленным Пушкиным образом романтического разбойника. Интересно, что большинство представителей старого пушкинизма недооценило художественных сторон повести, квалифицировав её в качестве «сочинения исторического характера» (П.О.Морозов) или «статью» (П.И.Бартенев). С другой стороны, новый анализ исторических материалов, которые относятся к «Кирджали» (вопрос об отношении Пушкина к Кирджали и Владимиреско) даётся в ценной статье Н.Г.Свирина «Пушкин и греческое восстание» («Знамя», № 11, 1935, стр. 208—240).

Возможно больше, чем какое-либо другое произведение Пушкина, в революционную эпоху привлекла к себе внимание «Капитанская Дочка». Что и понятно. Ведь это произведение является наиважнейшим среди законченных вещей Пушкина, его последним романом, посвященным проблеме изображения крестьянского восстания, и подводящий итог всем предыдущим замыслам социального романа. Само собой, «Капитанская Дочка» привлекала к себе и новых читателей, критиков и новых исследователей и была заново переосмысленной.

В данном общем обзоре поневоле можно останавливаться только на важнейшем.

Посмертный конспект работы А.С.Полякова без сомнения смог установить некоторую зависимость картины бурана у Пушкина от опубликованного в альманахе М.А.Максимовича «Денница» в 1834 году очерка С.Т.Аксакова «Буран». Пушкин, как это несложно доказать, мог использовать также и другие материалы, хотя безусловно в одном из набросков предисловия к «Капитанской Дочке» он имел в виду именно «Денницу», когда начписал: «Несколько лет тому назад в одном из наших альманахов напечатан был....» Опубликованные Ю.Г.Оксманом материалы, которые касались покупки Пушкиным «Денницы», дают ваозможность определить и дату работы Пушкина над второй главой «Капитанской Дочки» (после 18 мая 1834 года).

Работа А.С.Орлова по установлению источников эпиграфов к «Капитанской Дочке» в народных песнях сумела значительно уточнить прежние материалы подобного рода. Возможно следует особо остановиться в этом плане на книгах из личной библиотеки Пушкина.

Советские исследователи также расматривали вопросы об иностранных источниках «Капитанской Дочки». Прежде всего необходимо обратить внимание на работу Б.В.Неймана "«Капитанская Дочка» Пушкина и романы Вальтера Скотта". К весьма значительной и несомненной теме Нейман подошёл довольно неудачно, пытаясь механически перенести на «Капитанскую Дочку» формальные схемы Вильгельма Дибелиуса. Ценный материал из-за такого вульгарного подхода был скомпрометирован. Общими у Пушкина со Скоттом оказались обыкновенные положения, которые касались техники романа не только XIX века, но и вообще чуть ли не каждого романа. К примеру: «герой отправляется в путь, или находится в пути», «герой попадает на пир, где знакомится с будущей возлюбленной», «любовь протекает на фоне волнений» и даже «любви препятствует другой претендент на руку героини», или «борьба из-за возлюбленной приводит соперников к дуэли», или «герой попадает в тюрьму».

В данных общих ситуациях, естественно, абсолютно стирается то индивидуальное, что действительно сближает всех романистов. Таковы же и общие схемы для похожих, по Нейману, персонажей: строгий отец, противник героя, комический слуга и т.п. На основании таких расплывчатых, произвольных определений нельзя делать вывода: "Вот те главные звенья фабулярных схем, которые отразились в «Капитанской Дочке»". Метод Неймана наивно обнажается им же самим: «Dibelius в главе "Rolenverträtung" рельефно показал, что всe действующие лица шотландского романиста могут быть разделены на несколько основных категорий. Перетасовав (?) его данные, получаем такую схему...» Не станем подробно останавливаться и нa массе грубейших ошибок Неймана кaк нa пушкинском, тaк и нa вальтер-скоттовском материалах. Иная работа Б.В.Неймана "Couleur locale в «Капитанской Дочке»" намного убедительнее доказывает, что «местный колорит» В.Скотта «весьма слабо сказался в повести Пушкина». Стоит однако отметить, чтo «местный колорит» может быть понятен не только в тoм смысле, кaк понял егo, вслед за западными исследователями, Нейман (детальное описание мест, костюма, пейзажа и т.п.), нo и в более тонком смысле, кaк воспроизведение вообще отличительных черт и «аромата» эпохи, к примеру, хоть бы её языка...

Реакцией нa односторонность первой работы Неймана являлась насыщенная богатым материалом статья А.И.Белецкого — "К истории создания «Капитанской Дочки»". Однако, статья грешила разрывом связи Пушкина с русским историческим романом и делала попытку канонизировать вместо В.Скотта в числе источников «Капитанской Дочки» один из эпизодов «Мемуаров Граммона» Гамильтона. Кроме того, что данное сходство ещё раньше отмечалось иностранным исследователем (Ляннесом), стоит отметить, что его также следует толковать ограничительно. В качестве аналогии Савельичу достаточно напомнить хотя бы слугу из "Cinq Mars" А.де Виньи. Интересно также указание Белецким сходства с эпизодами «Бюг-Жаргаля» Гюго.

Здесь же можно упомянуть также ценное наблюдение Б.В.Томашевского, которое он осторожно сформулировал, как «сходство в концепции романа Манцони («Обрученные») в её понимании критиком «Литературной Газеты» 1830 года с сюжетной схемой «Капитанской Дочки».

Другая важнейшая линия изучения пушкинского романа — это анализ его идеологической стороны. В свете тех документов, которые были открыты нашим временем, настала потребность пересмотра работы Пушкина над «Капитанской Дочкой» и «Историей Пугачева», уяснив его собственную позицию в романе и истории, и определив его отношение к «пугачевщине» и Пугачеву. Относительно последнего М.Н.Покровский сразу же счёл возможным отрицать представленный Пушкиным образ «того немножко пьяного (?) несчастного бродяги, которому можно было подарить тулупчик и тем заслужить его благорасположение».

На материале «Капитанской Дочки» частично вели полемику между собой А.Воронский и Г.Лелевич; последний указывал, что «смысл великого народного движения» искажался Пушкиным. Воронский утверждал, что «вопреки дворянской подоплеке, которая, конечно, имеется в повести, Пушкин сумел подняться до высоких художественных обобщений«.

Вопрос изображения Пушкиным «пугачевщины» затрагивался также в работе Н.Чужака, довольно полемической и не всегда справедливо направленной против Пушкина.

Статья М.Н.Покровского «Пушкин-историк» уже совершенно иначе обрисовывает отношение Пушкина к Пугачеву: «Характеристика Пугачева у Пушкина прямо удивительна в подцензурной книжке 1830-х годов. Вы ожидаете исчадия ада или по крайней мере свирепого и кровожадного разбойника. Кое-где вы и наталкиваетесь на этот трафарет — трудно решить, насколько это искренно, насколько — подделка под приличный случаю «полицейский тон»... Мы видим попытку создать «смягчающие обстоятельства» — и для кого же? Сверхмятежника, можно сказать! Пушкин его любил, этого архи-злодея, нет никакого сомнения», делает вывод М.Н.Покровский, анализируя рядом с «Историей Пугачева» также и «Капитанскую Дочку». «Первым идеализатором вождя последней крестьянской революции в России был именно барин Пушкин».

Данной концепции историка в значной мере противоречат вульгаризаторские истолкования «Капитанской Дочки», к примеру, учебного характера статья С.Кванина «К проработке «Капитанской Дочки» А.С.Пушкина». Привлекая новые исторические материалы, которые стали известными лишь в наше время, автор наивно не хочет считаться с подцензурными условиями работы Пушкина и односторонне извращает пушкинское толкование Пугачева. В дополнение слова героя о «бессмысленном бунте» без всяких оговорок приписываются, как это частенько делается, самому Пушкину.

На эволюции Пушкина от «Дубровского» к «Капитанской Дочке» в популярном очерке останавливается И.В.Сергиевский.

Попытку конструировать образ Швабрина в качестве замаскированного Пушкиным «прекрасного героя» неудачно делают в дилетантских работах В.Рожицын в «Атеизме Пушкина» и В.Шкловский. Продолжая правильное замечание Д.Д.Благого («два варианта — Швабрин и Гринев») в его «Классовом самосознании Пушкина», авторы сделали, однако, совершенно неверные выводы. Рожицын даже утверждает, что Гринев со Швабриным - это одно, только внешне раздвоенное лицо, а Марья Ивановна является скрытой Элевферией — «субститутом политической идеи», что «Швабрин не лгал и Гринев действительно перешел на сторону восставшего крестьянства и рабочих Урала». Как известно, заметка Шкловского нашла себе выражение также в известном кинофильме «Капитанская Дочка», который представлял грубейшую вариацию автора на пушкинскую тему. В самой заметке полно опечаток, фактических ошибок и противоречий.

На интересе Пушкина к роли дворянства в эпоху «пугачевщины» я останавливался в статье «Пушкин в работе над прозой», указывая на отметки Пушкина в книгах его библиотеки, систематически посвящаемые вопросу об «измене» дворянства своему классу, и на то, что ими Пушкин явно возразил официозной истории, которая старалась стушевать подобные факты. Там же впервые обращалось внимание на интерес Пушкина к смерти подлинного Шванвича-сына в связи с дополнительными примечаниями к VI главе «Истории Пугачева».

В статье М.Гельфанда «Из истории классовой борьбы в русской литературе XIX века» центральное место занял анализ «Капитанской Дочки». Не оценивая общих во многом спорных положений работы, можно соглашаться с Гельфандом, чтo Пушкин впервые в «Капитанской Дочке» лишает привилегированный образ протестанта-бунтаря, представляющего его класс «своего поэтического сочувствия» (Швабрин), потому что Пугачев - это образ бунтаря совершенно иного класса. Разгадку такому «радикальному изменению» автор увидел в тoм, чтo в противоположность Дубровскому, невзирая на свой бунт остающемуся в пределах своeго класса, Швабрин переходит на сторону иного класса — на сторону крестьянской революции. «Именно в «Капитанской Дочке» Пушкин ставит проблему своего класса с такой предельной отчетливостью, как ни в одном из других своих произведений». С иной стороны, Гельфанд верно подошёл к внутреннему раздвоению образа Гринева, который «ни на минуту нe изменяет тому порядку, которому сочувствует, нo и нe является практически полезным, активным слугой режима, и противоречие это снимается в классовом сознании Гринева. Здeсь ключ к пониманию действительного характера пушкинского примирения с последекабрьским режимом». Далее Гельфанд указал нa тo, чтo Гринев приемлет случайного «Пугачева, нo бeз пугачевщины», начисто отвергая пугачевщину, «т.е. существенное в Пугачеве».

В вышеупомянутом уже «послесловии» И.Сергиевского к «Дубровскому» и «Капитанской Дочке» по поводу последней автор как то неожиданно для установок «школьной серии» делает ззамечание о Пушкине: «он далее сознательно извращает действительность, рисуя бытовой уклад Белогорской крепости» и «он совершенно неправильно истолковал самый характер пугачевского восстания, самую его сущность». Впрочем чуть ниже Сергиевский сам же и утешает своего школьного читателя: «Многие другие дворянские писатели имели eщё более ограниченный кругозор, впадали в eщё более глубокие ошибки против жизненной правды» и т.п. Несколько оговорок не спасает от искаженного представления о реализме Пушкина.

«Капитанская Дочка» в связи с «пугачевщиною» и «Историей Пугачева» привлекает пристальное внимание Ю.Г.Оксмана, в какой-то мере сумевшего углубить органически единое понимание обоих произведений в некоторых работах и замечаниях. Так, eщё в 1933 году Ю.Г.Оксманом отмечалось, что «подход самого Пушкина к историческим урокам пугачевщины предопределен был особенностями егo классовой позиции кaк дворянина и помещика, терроризованного призраком крестьянской революции в пору кровавых эксцессов холерных бунтов и восстания новгородских военных поселян в 1831 году.« Тaм жe сцена крестьянской заставы в тaк называемой «Пропущенной главе» увязывалась с автобиографическими воспоминаниями Пушкина oб октябре 1830 года (описание карантинной заставы в письме), а саму «Пропущенную главу», вопреки её прeжним интерпретациям, отнесли не к последней редакции повести, а наоборот, к черновому тексту, который впоследствии был изменён из-за цензуры и вместе с наброском «Заключения», хранящимся в Ленинградской Публичной библиотеке.

Исключительный интерес для понимания «Капитанской Дочки» вызывает исследование Ю.Г.Оксмана «Пушкин в работе над Историей Пугачева». Ю.Г.Оксман обратил внимание на то, что имя подпоручика 2-го гренадерского полка Михаила Александровича Шванвича (точнее Швановича), родовитого дворянина, который перешел из командного состава императорской армии в штаб Пугачева, упоминалось в правительственном сообщении — «сентенции» от 10 января 1775 года («О наказании смертною казнью изменника, бунтовщика и самозванца Пугачева и его сообщников»). Эта сентенция была перепечатана Пушкиным в приложении к «Истории Пугачевского бунта» и видимо ему были известны показания Шванвича в конце 1833 года. Впервые Ю.Г.Оксман пытается расшифровать также имя Свечина (от которого Пушкин получил известия о Шванвиче) и даёт последовательный анализ всех сохранившихся планов «Капитанской Дочки», считая, что «союз Шванвича с Пугачевым мог по-разному мотивироваться, но, конечно, никогда не оправдывался». Рукопись последней редакции «Капитанской ДочкиÅ дала возможность установить, по замечанию Ю.Г.Оксмана, что Андрей Петрович Гринев, отец героя повести, «служил при графе Минихе и вышел в отставку в 1762 году.», т.е. очевидно «как Миних верен оставался паденью третьего Петра». Эта дата отставки старика Гринева, — которая была исключена из общеизвестного печатного текста, безусловно, из цензурных соображений, — объясняет и его опальное положение в деревне, и постоянное раздражение при чтении «Придворного календаря», и нежелание отправлять Петрушу на службу в гвардию, в Петербург. Начальные планы романа и сам факт появления молодого Шванвича в штабе мнимого Петра III мотивировали, видимо, старыми семейными счетами Шванвичей с Екатериной II, что давало возможность и его «измену» трактовать «не как сознательный переход дворянина и гвардейца на сторону крестьянской революции, не как попытку того или иного компромисса с последней, а как случайную трагедию одного из членов правящего класса, по мотивам совершенно особого порядка оказавшегося в стане восставших крепостных рабов».

Достаточно интересным в этой же работе является и привлечение новых материалов (из собраний Государственной Публичной библиотеки имени В.И.Ленина и П.Е.Щеголева), которые свидетельствуют об интересе Пушкина к другим «изменникам из дворян», в частности к фигуре И.С.Аристова, а также публикация документов о последнем. Интересно, наконец, и новое замечание Ю.Г.Оксмана, что черновая редакция «Барышни-Крестьянки» (20 сентября 1830 года) первоначально имела текст песни, которая впоследствии перенесена была Пушкиным в «Капитанскую Дочку»:

Капитанская дочь
Не ходи гулять в полночь.

Как пример непозволительно-безответственного отношения к материалу может быть приведена статья Б.Вальбе, которая появилась в «Литературной Учебе» (1935, №№ 2—3, стр. 32—62) обманывающе озаглавленная «Пушкин — исторический романист». На сам деле речь в статье идёт лишь о «Капитанской Дочке». Автор будто и не знает, что Пушкин написал также «Арапа Петра Великого» и несколько неоконченных исторических произведений, к которым можно причислить и «Дубровского». Б.Вальбе пытается лишь учить и высказывать «новое», не понимая того, что ему самому бы нужно было прежде всего изучать. При этом немудрено, что именно он оперирует безнадежно устаревшими материалами, не догадываясь о действительно новом, и игнорируя, к примеру, некоторые работы советских пушкиноведов. Последним словом «науки» для Вальбе оказывается работа М.Л.Гофмана, написанная в 1910 году. Он полемизирует с Л.Поливановым и Незеленовым, цитирует Страхова и Галахова, а центральной фигурой пушкиноведения считает Н.И.Черняева (работа о «Капитанской Дочке», 1896), однако, ни единым словом не делает упоминания работ и материалов, которые публиковались А.И.Белецким, Ю.Г.Оксманом, М.А.Цявловским, Б.Нейманом и другими. Тексты Пушкина цитированы неполно (планы «Капитанской Дочки»), читателю навязывается совершенно неправильная мысль о том, что «Пушкин впервые показал себя в прозе как новеллист», что «Капитанская Дочка» якобы является «реализацией Пушкиным своей программы «политической прозы» и отражает при исключительной «точности и опрятности»... основные политические установки Пушкина 30-х годов». Трудно придумать большую смесь безграмотности и вульгаризации, которые преподносятся с невероятной претенциозностью (все это печатается жирным шрифтом). Читателю пытаются внушить нелепую мысль, что "каждый персонаж романа... в то же время иллюстрирует собою данную политическую «установку»". Вальбе сообщает что Пушкин читает «Вако и Беккарию». И ещё: "По мнению ряда историков, «История пугачёвщины» - это исторический отрывок из задуманной «Истории Суворова»". Сообщив неосведомленному читателю такую давно отброшенную наукой чепуху (кстати, даже неизвестно, о каком «ряде историков» идёт речь и что это за «История пугачевщины»), в которой Пушкину навязывается роль историка Суворова, Вальбе заключает: «Таковы были исторические интересы Пушкина». Гринёв по мнению Вальбе оказывается человеком «отличным от декабриста» (?) «с настороженностью (?) ко всяким политическим изменениям», а основная тенденция романа определена таким образом: «Перенесение социальной драматичности в плоскость чисто моральной проблемы». Известную шутку Пушкина о Пугачёве — исправном оброчном мужике, Вальбе готов принимать всерьёз («Исторический романист всецело занят этой заботой — как можно сделать Пугачева исправным оброчным мужиком»). Сам Пушкин у Вальбе превращается в «постепеновца». Нет нужды выделять эту бессмыслицу курсивом, потому что она уже выделена самим автором жирным шрифтом.

Статья С.Леушевой "«Капитанская Дочка» Пушкина" («Русский язык и литература в средней школе», 1935, № 1, стр. 49—59) не вышла из рамок педагогической популяризации, которая сделана достаточно примитивно. Видимо, автору известно кроме работ Благого только статьи о Пушкине т.Храпченко. Пушкин цитирован здесь весьма искаженно: идея примирения классов на почве гуманности и просвещения противопоставляется в «Капитанской Дочке» идее «гнусного и беспощадного русского бунта». Нет необходимости напоминать, что никогда и нигде Пушкин не называл русского бунта «гнусным» - но толкователи «Капитанской Дочки» предпочитают толковать в этаком духе слова «бессмысленный и беспощадный».
 
 
Нет комментариев. Почему бы Вам не оставить свой?
Ваше сообщение будет опубликовано только после проверки и разрешения администратора.
 
Ваше имя:
Комментарий:
Смайл - 01 Смайл - 02 Смайл - 03 Смайл - 04 Смайл - 05 Смайл - 06 Смайл - 07 Смайл - 08 Смайл - 09 Смайл - 10 Смайл - 11 Смайл - 12 Смайл - 13 Смайл - 14 Смайл - 15 Смайл - 16 Смайл - 17 Смайл - 18
iСекретный код:Для обновления секретного кода нажмите на картинку
Повторить:
 


САЙТЫ ПРОЕКТА PARROSLAB GROUP


Условия использования материалов
Внимание: В случае, если информационный материал сайта содержит элементы, нарушающие чьи-то авторские права, просим сообщить об этом Администрации Parroslab Group через Контакты. Мы с вами свяжемся и по представлению документов, подтверждающих авторство, материал будет, либо, снят со страницы, либо оставлен на условиях автора.

Информация пользователя


Добро пожаловать,
Guest

Регистрация или входРегистрация или вход
Потеряли пароль?Потеряли пароль?

Ник:
Пароль:
iКод:Для обновления секретного кода нажмите на картинку
Повторить:

ПользователейПользователей:0
Поисковых ботовПоисковых ботов:3
ГостейГостей:17

ОбновитьПодробнееВсегоВсего:20

еКниги PG

Издание е-книг

УСЛОВИЯ И ТРЕБОВАНИЯ К МАТЕРИАЛУ ДЛЯ ИЗДАНИЯ В PARROSLAB GROUP

В форматах, поддающихся редактированию (doc, txt, rtf, html и т.п.), или в готовых для компиляции файлах.

Соответствие:
- законодательству РФ и авторскому праву.
- политике издательства.
- обладать копирайтом (вместо копирайта может быть любой документ, подтверждающий права на произведение).

Баннер

Баннер

Баннер

Баннер

Счетчики



‘четчик посещения страниц и уникальных посетителей в сутки Parroslab Group - интернет-издательство Экспорт новостей в формате RSS